Лучшие практики технологической политики

Политолог, публицист Александр Механик – о книге Мехрана Гула, посвященной развитию технологий в мире. 

В мире сейчас гораздо больше ценных технологических компаний, чем когда-либо прежде, они растут намного быстрее и возникают в значительно большем количестве мест, чем раньше. Книга Мехрана Гула рассказывает об этих местах.

В книге проанализированы успешные примеры технологических компаний-«единорогов» и лучшие практики технологической политики в мире

В своей книге Мехран Гул* рассказывает о технологиях и о том, где они находят свое место в мире. Вначале он, конечно, напоминает о Кремниевой долине, которая «на протяжении полувека была непревзойденной в создании технологий и быстрорастущих технологических компаний… Теперь ее секреты распространяются по всему миру. География инноваций меняется. В мире сейчас существует гораздо больше высокоценных технологических компаний, чем когда-либо прежде, они растут намного быстрее и возникают в значительно большем количестве мест, чем раньше».

* Лауреат премии Брэкена Бауэра от Financial Times / McKinsey, ведущий специалист по цифровой трансформации отраслей на Всемирном экономическом форуме и эксперт ООН по промышленному развитию.

Единороги и венчурные инвестиции

Автор отбирает такие места на основе двух критериев: Первый — количество стартапов с высокой капитализацией. По мнению Гула, полезное дополнение к подсчету технологических компаний с высокой капитализацией — еще один уровень анализа: кто привлекает наибольшее венчурное финансирование.

Оценка венчурного финансирования как одного из главных факторов инновационного развития регионов проходит красной нитью через всю книгу Гула. Автор постоянно акцентирует внимание читателя на роли венчура. В частности, он приводит мнение Себастьяна Маллаби**, который утверждает, что развитие [именно] венчурного капитала, перевернувшего традиционные финансы с ног на голову, является центральным элементом в объяснении того, почему Долина возникла именно там, где она возникла.

«Меня интересовали различные теории того, почему Кремниевая долина возникла именно в Кремниевой долине… — рассказывал автору Маллаби. — И я пришел к твердому убеждению: тем, что отличало Кремниевую долину, была природа рискового капитала, тот факт, что венчурные капиталисты здесь просто отличались от тех, что были, например, в Бостоне», где, по утверждению автора, собственно, и родился венчур, нашедший затем полное воплощение в Долине и, как говорит все тот же Маллаби, «обеспечивая доступ к капиталу тем, кто иначе не смог бы начать бизнес. Этот легкодоступный капитал фактически действует как мощный катализатор для создания новых предприятий».

Венчурный капитал изменил оценку рисков при создании бизнеса на системном уровне. Маллаби называет его инструментом преодоления страха. И именно это, по его мнению, больше всего остального подстегнуло инновационный двигатель Долины.

А Гул отмечает роль, которую сыграл венчур не только в Кремниевой долине, но и в других регионах, отличающихся инновационностью своих научно-технических решений: «Модель венчурного капитала не просто изменила Долину. Она также изменила Китай». Маллаби считает, что поворотным моментом в судьбе Поднебесной стало появление венчурного капитала по американскому образцу 20 лет назад, что в итоге привело к созданию таких технологических лидеров Китая, как Baidu, Alibaba и Tencent.

** Себастьян Маллаби — известный английский журналист и писатель, автор The Economist и The Washington Post, старший научный сотрудник Совета по международным отношениям (CFR).

Поразительная динамика Китая

Признавая сохраняющееся за Штатами и конкретно за Кремниевой долиной первенство в развитии технологий, свой географический обзор автор, тем не менее, начинает с Китая, так поясняя свой выбор: «В 1990 году на долю Китая приходилось всего 1,2% научных публикаций в мире. Сейчас он обогнал США, став ведущим мировым источником научных статей…» Китай также сместил США с первого места в рейтинге, составляемом компанией Clarivate, которая анализирует цитируемость научных публикаций. Как писал журнал The Economist о превращении Китая в научную сверхдержаву: «старый мировой научный порядок, в котором доминировали Америка, Европа и Япония, подходит к концу».

И автор напоминает, что «в 1980 году, когда Дэн Сяопин только начал открывать экономику, доля Китая в мировом ВВП составляла 2%. В 2024 году она выросла до 18%».

Но, как отмечает Гул, обсуждение этих достижений «было бы неполным без учета роли китайского правительства. Китайское правительство в каком-то смысле выступает главным спонсором отечественных технологических компаний. Оно предоставляет им существенную финансовую помощь в форме субсидий, налоговых льгот и прямых инвестиций». И, по словам Гула, «китайский режим обладает качеством, редким среди правительств: компетентностью».

При этом «многие китайцы убеждены, что экономические достижения страны — масштабное сокращение бедности, огромные инвестиции в инфраструктуру и становление Китая как технологического инноватора мирового уровня — стали возможны именно благодаря, а не вопреки авторитарной форме правления». Что удивляет многих западных специалистов.

Перспективы Долины

Но несмотря на выдающиеся достижения Китая, в центре технологического развития мира, по мнению Гула, все еще находится Кремниевая долина. И он переходит к обсуждению перспектив ее развития и США в целом. Его книга, отмечает он, — это «размышление о том, почему одни среды похожи на фермы, а другие — на тропические леса. Фермы — это управляемые системы, где входные и выходные параметры определены заранее. Вы сажаете определенные семена и получаете соответствующий урожай. Школы, компании и государственные учреждения — все это среды, похожие на фермы. В таких условиях существует четкое разграничение между желаемым (урожаем) и нежелательным (сорняками) и вся система оптимизирована так, чтобы давать много первого и не допускать второго.

Тропические леса гораздо более хаотичны. В них ничто не задано заранее: ни входные, ни выходные параметры, ни даже процессы. В тропических лесах нет разделения на урожай и сорняки; то, что сегодня выглядит как ненужный сорняк, завтра может стать самой ценной новой культурой».

И автор приводит мнение известного венчурного капиталиста и предпринимателя из Кремниевой долины Виктора Хванга, который считает, что Долина, которая раньше была «масштабным предпринимательским тропическим лесом, со временем стала больше похожей на ферму. Экспериментирование и нестандартное мышление, питавшие ее творческие инстинкты, давно сменились более коммерческим подходом, нацеленным на создание компаний с высокой рыночной оценкой. Это место теперь меньше связано с мечтами и больше — с коммерцией, место, где идеалисты в значительной степени уступили место прагматикам…» По мнению Хванга, «…тропические леса не умирают за одну ночь, поэтому в Долине, возможно, будет еще пара взлетов, но долгосрочный упадок очевиден, и это видно по людям. Но даже если Долина угасает, культура, сделавшая ее тем, чем она является, нашла свой путь во многие другие места».

Однако с этим представлением согласны далеко не все. Так, Гул спросил у Джона Хеннесси, председателя Alphabet (материнской компании Google), который провел в Долине больше двадцати лет, а в 2000-е был президентом Стэнфорда, считает ли он, что Долина переживает упадок. Так вот, по мнению Хеннесси, «Долина — это место, которое постоянно порождает те масштабные, революционные технологии, определяющие эпоху, которые время от времени появляются и меняют все: полупроводники, персональные компьютеры, программное обеспечение, смартфоны. И не похоже, что это скоро изменится». И Гул задается вопросом: что же станет следующей прорывной технологией? По мнению Хеннесси, это искусственный интеллект, в котором район залива Сан-Франциско прочно удерживает лидерство: «Это центр нового поколения компаний, занимающихся ИИ». «Мир, — по мнению Хеннесси, — переходит от эпохи интернет-компаний к эпохе искусственного интеллекта, и Долина — это место, где происходит эта трансформация. Самые влиятельные компании этой новой большой волны сосредоточены именно здесь. Поэтому можно утверждать, что Долина не только не угасает, но и переживает значительное расширение».

Тем не менее, по мнению Гула, при сохранении важности Долины центр инновационной активности, оставаясь в США, смещается севернее, в Сан-Франциско. «И теперь Сан-Франциско может обоснованно претендовать на роль столицы революции искусственного интеллекта… Некоторые из самых известных ИИ-компаний плотно сконцентрированы в одном районе или вокруг него — Хейс-Вэлли, который теперь иногда называют “Интеллектуальной долиной” (Cerebral Valley) из-за высокой концентрации компаний, занимающихся искусственным интеллектом». И это не случайно. Гул приводит мнение Я Цинь Чжана, декана Института исследований искусственного интеллекта (AIR) Университета Цинхуа, который считает, что «лидерство в ИИ опирается на четыре элемента: алгоритмы, данные, вычислительные мощности и таланты. С первыми двумя областями у Китая все хорошо, но ему все еще приходится догонять в последних двух.

Что касается вычислительных мощностей… то в гонке за ИИ грубая вычислительная мощь имеет огромное значение: чем больше у вас вычислительных ресурсов, тем быстрее вы можете обучать и запускать свои ИИ-алгоритмы. И здесь США практически захватили мировой рынок вычислительных мощностей. Их лидерство сводится к одной компании: Nvidia», расположенной в Сан-Франциско. И, как заметил один из аналитиков ИИ, «в мире ИИ идет война, и Nvidia — единственный торговец оружием». И пока это гарантия положения Долины и США в мире самых передовых технологий и инноваций.

Британия: к инновациям через ценности

Гул приводит мнение Найджела Туна, который является директором Агентства по исследованиям и инновациям Великобритании и одновременно генеральным директором компании Graphcore, которая безуспешно претендовала на роль главного конкурента Nvidia: он полагает, что следующий значительный прорыв в полупроводниках может произойти в Великобритании. «Нет никаких сомнений в том, что Европа и Великобритания являются лучшими в мире в проведении фундаментальных прорывных исследований, — сказал он. — Я очень оптимистично настроен относительно того, чего Европа достигнет в следующие двадцать-тридцать лет по сравнению с США и даже с Китаем». И добавил: «Европа действительно отличное место с точки зрения качества жизни… И если можно построить свой бизнес в Европе, зачем переезжать в Кремниевую долину? Я бы предпочел сделать это здесь, если смогу».

Однако, по мнению Гула, история компании Graphcore, которая, как и практически все производители полупроводников в Европе, так и не смогла составить серьезную конкуренцию Nvidia, говорит об обратном. А объясняется это, считает он, отсутствием финансовой поддержки, как со стороны инвесторов, так государственной.

И Найджел Тун написал открытое письмо премьер-министру Великобритании: «Мы слишком часто наблюдали ситуацию, когда созданные в Британии передовые инновации впоследствии вытеснялись с рынка или поглощались зарубежными конкурентами», — говорилось в этом письме. Если Великобритания не будет отдавать приоритет своим собственным технологическим компаниям, считает Тун, то рискует «двигаться к миру цифровой колонизации» со стороны таких американских гигантов, как Nvidia, и это может привести к тому, что Великобритания «потеряет часть своего технологического суверенитета».

По мнению Гула, пример Graphcore иллюстрирует безвыходную ситуацию, в которой оказываются британские компании, когда речь идет о привлечении средств. При отсутствии достаточных внутренних источников инвестиций в высокорисковые проекты им приходится обращаться к иностранным инвесторам. А единственная альтернатива частному капиталу — государство, которое не берет на себя ответственность в той мере, в какой должно было бы.

Гул приводит мнение Натана Бенаича, лондонского венчурного капиталиста, который считает, что полупроводниковая промышленность США взлетела благодаря тому, что правительство было готово закупать их продукцию в то время, когда для частных инвесторов компании представляли слишком большой риск, а их продукты были слишком дорогими. Это заложило основу не только американской полупроводниковой индустрии, но и, пожалуй, всей Кремниевой долины и последующего превосходства США в новых технологиях. Однако практика, когда правительство выступает первым клиентом непроверенных стартапов, значительно менее распространена в Европе. Если Европа серьезно настроена вырастить собственных технологических гигантов, то задача не только в улучшении компетенций в новых технологиях: как сказал Гулу Сол Кляйн, партнер в Index — самом известном венчурном фонде Европы, «…главная возможность Европы заключается не столько в копировании модели Долины, сколько в создании чего-то нового. Глобальную технологическую гонку обычно представляют как соревнование между США и Китаем, где Европа выступает в роли отстающего участника. Но такой взгляд не учитывает роль, которую различные системы ценностей будут играть на следующем этапе технологического развития. Я думаю, в следующие 20–30 лет она будет по крайней мере такой же мощной, как Кремниевая долина или Пекин, а возможно, и даже мощнее именно благодаря своим ценностям». И Гул отмечает, что Европа движима более гуманистическими ценностями и придает большее значение правам человека, устойчивому развитию, справедливости и уважению к частной жизни и конфиденциальности, и все это может и должно влиять на то, как ведется бизнес, что в долгосрочной перспективе создаст его конкурентное преимущество.

Германия: к инновациям через консерватизм

Германия выбрала свой путь инновационного развития, который может показаться скорее консервативным, чем инновационным, но, как отмечает Гул, оказывается, эти качества можно сочетать.

«Самый распространенный образ Германии в мире — страна, производящая качественные товары, — пишет он. — Ее часто ставят в пример другим индустриальным нациям как место, сумевшее сохранить производственную базу, когда глобализация разрушила промышленные центры в США и Великобритании».

На промышленность приходится почти четверть экономики Германии, и она обеспечивает работой до четверти рабочей силы — в два с лишним раза больше, чем в Великобритании. В то время как американские компании типа Apple, Google и Nvidia почти ничего не производят в США, Mercedes, BMW, Audi и Volkswagen — гордость немецкого автопрома — сумели сохранить большую часть производственных мощностей дома.

Но даже могучий немецкий промышленный гигант не застрахован от ползучей деиндустриализации. Его компании все больше испытывают двойное давление — цифровизации из США и конкуренции из Китая.

Как остановить деиндустриализацию? И здесь Германия, как отмечает Гул, нашла свой путь: там делают ставку на автоматизацию. В Германии самая высокая плотность роботов на заводах среди западных стран. 371 промышленный робот на 10 тыс. работников — по этому показателю она уступает только Корее, Сингапуру и Японии, значительно опережая США и Китай. Правительство поощряет автоматизацию в рамках стратегии «Индустрия 4.0», чтобы вернуть производство в Германию. И в этом, по мнению Гула, инновационный путь Германии. Гул приводит в пример слова Кристиана Пихника, основателя и генерального директора робототехнической компании Wandelbots из Дрездена, которая создает универсальные операционные системы для роботов. Сейчас роботы разных производителей работают на собственном программном обеспечении. Wandelbots делает что-то вроде Windows или Android для роботов, что сделает всех роботов совместимыми и простыми в использовании. И Гул замечает, что «это грандиозная цель — стать Windows мира робототехники».

В мире есть всего несколько компаний, способных обеспечить следующий большой прорыв в робототехническом программном обеспечении. И в этом соревновании то, что Wandelbots базируется в Германии, — однозначное преимущество. «“Это гонка, — сказал мне Пихник, — и я не собираюсь довольствоваться вторым местом”». И в этом, по мнению Гула, и состоит путь Германии: находить пути для прорывных инноваций в традиционных отраслях.

«Главный парадокс Швейцарии заключается в том, как ее высокое положение практически во всех инновационных рейтингах сочетается с отсутствием заметных проявлений изобретательности в реальной жизни» — так начинает Гул свои заметки о Швейцарии. «Швейцария уже 14 лет подряд занимает первое место в Глобальном инновационном индексе ВОИС (Всемирная организация интеллектуальной собственности. — “Стимул”) — не случайно, не благодаря разовому успеху, а благодаря непрерывной цепочке побед, столько, сколько вообще ведется этот рейтинг, — пишет он. — Это делает ее абсолютным лидером, бесспорным чемпионом, своего рода Роджером Федерером в новой географии инноваций». И это не случайно: «Пока весь остальной мир копирует друг у друга работающие решения… Швейцария идет своим путем, делает все по-своему, и в этом ее оригинальность. В самых базовых вопросах устройства институтов, которые управляют хорошо функционирующим обществом, она отличается, она инновационна».

При этом, как указывает Гул, есть «три сферы — транспорт, наука и здравоохранение, — где Швейцария конкурирует с лучшими в мире, используя при этом свои собственные методы. Когда дело доходит до того, чтобы ломать стереотипы, швейцарцы делают это по-своему».

Швейцарская железнодорожная система — это не Google, но убедительная демонстрация того, как передовые технологии в разных местах могут принимать разные формы. Они не обязательно должны быть частными и коммерческими — они могут быть государственными и общественно ориентированными. Историк Тони Джадт писал, что «путешествовать по Швейцарии — значит понимать, как эффективность и традиции могут безупречно сливаться для социальной выгоды».

Когда речь идет о науке в Швейцарии, то вспоминается в первую очередь ЦЕРН. Но, как отмечает Гул, «роль ЦЕРН и подобных институтов не сводится только к науке. Они часто становятся колыбелью новых технологий».

А говоря о роли здравоохранения в развитии инновационной системы Швейцарии, Гул приводит мнение Патрика Эбишера — выдающегося швейцарского врача и нейробиолога, входящего в советы директоров Nestlé и Logitech, который считает, что эта роль определяется в Швейцарии ее традиционно сильными сторонами: две из пяти крупнейших фармацевтических компаний мира, Roche и Novartis, — швейцарские. Базель, где находятся их штаб-квартиры, — самый важный город в мировой фармацевтической индустрии, дом для 13 из 100 крупнейших компаний в области наук о жизни. Швейцария — второй по величине экспортер фармацевтических препаратов в мире, и эта отрасль составляет почти половину всего швейцарского экспорта».

Оказывается, что даже такая маленькая страна, как Швейцария, может найти свое достойное место в океане инновационной экономики.

Сингапур: импорт человеческого капитала

Гул обращается к примеру еще одной маленькой страны — Сингапура, расположенного с другой стороны земного шара в совершенно других социоэкономических условиях, но тоже успешно нашедшей свое место в инновационном мире.

Успехи Сингапура Гул предлагает рассматривать как следствие макроэкономических решений, принятых правительством. «Можно провести прямую связь между конкретными мерами, принятыми правительством Сингапура, которое с 1980-х годов пытается заложить основы высокотехнологичной экономики, с историей, которую даже гораздо более крупным странам было трудно повторить. Центральным элементом этой стратегии были многолетние усилия Сингапура по привлечению высококвалифицированных иммигрантов…» Как подчеркивает Гул, будучи маленькой страной, лишенной природных ресурсов, Сингапур для своего выживания во многом был вынужден полагаться на повышение качества человеческого капитала и — при необходимости — на его импорт из-за рубежа.

При этом «Сингапур развил модель централизованного планирования под руководством сильного правительства, характерную для постколониального мира, дальше, чем большинство других стран, с почти всеобъемлющим присутствием государства практически во всех аспектах повседневной жизни — режимом управления, который часто характеризуют как мягкий авторитаризм или облегченная версия диктатуры». И как отмечает Гул, основатель этой системы и лидер Сингапура Ли Куан Ю «никогда не извинялся за эти явно нелиберальные черты, утверждая, что широкое присутствие государства было необходимо для создания островка развитого мира в развивающемся регионе. Эта тенденция к государственному управлению экономикой и всеобъемлющая роль государства в общественных делах нашла отражение и в подходе страны к построению технологической экономики». По мнению Гула, «в большинстве стран стартап-экосистема формировалась независимо от государства или даже вопреки действиям властей. В Сингапуре же именно правительство берет на себя ведущую роль в осуществлении институциональных и культурных изменений, необходимых для создания среды, стимулирующей развитие предпринимательства… Правительство практически с нуля создало индустрию венчурного капитала в 1999 году, учредив Фонд технопредпринимательских инноваций и выделив миллиард долларов для инвестирования в крупные зарубежные венчурные фонды в качестве ограниченного партнера… Изучение внутренних механизмов работы ведущих фондов позволило правительству быстро накопить собственный опыт в венчурном инвестировании, и в результате связанные с правительством Сингапура венчурные фонды стали одними из первых инвесторов в таких региональных гигантов, как Alibaba и Baidu».

Такие разные и такие похожие

При всем разнообразии национальных инновационных стратегий, подводя итоги своего исследования, Гул замечает, что если старые промышленные экономики мира сильно различались, то новые технологические экономики становятся все более схожими.

Те сходства, о которых он говорит, «проявляются на всех уровнях — от структурных элементов до культуры компаний и стилистических аспектов вроде ярких футболок, которые они носят, и даже языковых особенностей, характерных для общения внутри этого подкласса…

Парадоксально, но в управлении новым поколением компаний в разных местах очень мало экспериментов: будь то Klarna в Швеции, Mistral во Франции или Grab в Сингапуре — все довольно похоже. Конкуренция идет не между разными моделями, а между одной и той же моделью, но с разной интенсивностью. Китай политически отличается, но экономически, особенно в технологической отрасли, он гораздо более американский, чем сами американцы. Такие места, как Шэньчжэнь, ощущаются как Кремниевая долина на стероидах. Гладиаторское соперничество между новыми предприятиями… можно описать только как гиперкапитализм — более интенсивный вариант идеологии, которая считалась бы слишком экстремальной даже в своей западной колыбели. Различие не в сути, а в степени». Как отмечает Мехран Гул, «есть два способа конкурировать. Первый — делать то же, что другие, но больше, лучше, быстрее. Второй — делать по-другому. Большая часть происходящего сейчас относится к первой категории».

Печать