Россия и Европа: потенциал диалога

Заместитель директора Центра ПРИСП, член РАПК, автор канала «Телеграбля», директор информационного агентства Newsroom24 Валерий Прохоров – о прочности связей России с Европой.

С большим интересом прочитал интервью уважаемого коллеги Ильи Гращенкова. В целом с ним трудно спорить в главном: он очень точно описывает состояние «между системами» и справедливо утверждает, что разговор о будущей архитектуре безопасности неизбежен. Это трезвый взгляд.

Но в стройном наборе его умозаключений есть один небесспорный тезис — про «глубину связей с Европой».

«...Восток не является полным эквивалентом отношений с Европой — ни исторически, ни технологически, ни инфраструктурно. И главное — ни цивилизационно. Европа была и остается для России естественным и, пожалуй, единственным ключевым партнером. Пусть сегодня это скорее оппонент, чем партнер, но сама глубина связей сохраняет это значение», – говорит Илья Гращенков.

Подобный тезис довольно часто звучит как нечто само собой разумеющееся и в рассуждениях других экспертов. Но происходящие на континенте (включая, кстати, и Европейскую часть нашей страны) процессы постепенно превращают это утверждение в миф. Вероятно, это происходит потому, что под словом «связи» исторически подразумеваются две разные категории взаимоотношений между странами, народами и «цивилизациями» в хантингтоновской интерпретации.

Первая — символические связи. Это культура, образование, гуманитарное взаимопроникновение, привычки элит. Они действительно были плотными и частично сохраняются на уровне памяти и идентичности. Но считать их фактором реальной политики и базисом для построения устойчивых международных отношений, на мой взгляд, не вполне благоразумно. И история нас этому многократно учила. Эти связи несут в себе элемент позитивной инерции недавнего прошлого, но не более того.

Вторая — реальные связи. Их создают экономика, безопасность, технологические цепочки, политические обязательства. И вот здесь ситуация принципиально иная: эти связи либо разорваны, либо подверглись радикальной трансформации после начала СВО, а сам процесс их эрозии начался гораздо раньше. И главное — они не восстанавливаются автоматически, потому что зависят не от «исторической глубины», а от «интереса в моменте».

Самый наглядный пример — Украина. Формально она максимально встроена в европейское пространство: политически, военным образом, институционально. Но, как мы можем убедиться, это не естественные связи, а навязанная Киеву внешними акторами инструментальная модель.

Сама Европа использует термин «связи» как политическую упаковку для продолжения прокси-конфликта с Россией, в котором Украина европейцами своей отнюдь не воспринимается. В этой системе координат история, культурная близость, даже экономическая логика — вторичны. Приоритет — собственная безопасность, которая обеспечивается через управляемый конфликт на чужой территории.

То есть по украинскому кейсу видно: все «связи» с Европой— это (с континентальной точки зрения) не разумная и добровольная взаимозависимость, а самая что ни на есть управляемая зависимость.

Отсюда важный вывод. Говорить о «прочности связей России с Европой» в привычном смысле уже нельзя. Сохраняется лишь символическая оболочка и воспоминания об ушедших годах бодрого экономического сотрудничества. Реальные же связи всё менее прочны, более ситуативны и довольно быстро пересобираются под текущие требы заинтересованных участников. И в этом смысле Европа ведёт себя предельно прагматично — без излишней рефлексии и уж точно без оглядки на историю.

Потенциал для диалога безусловно есть, но он не основан на посмертном опыте увядших интересов. Он может возникнуть только как новая конструкция, и отнюдь не в логике «восстановления естественных связей».

И вот здесь коллега Гращенков прав — разговор о будущей архитектуре действительно неизбежен. Просто опираться он будет отнюдь не на интерпретации исторической традиции, а на вполне себе прагматичный расчёт. Нам пора в это поверить и избавиться от вредных, а возможно пагубных иллюзий.