«Продвижение пешек»: Ближний Восток в новой системе безопасности

Политолог, эксперт по Ближнему Востоку, эксперт Центра ПРИСП Мирзад Хаджим – о ситуации на Ближнем Востоке.

Глубокие геополитические трансформации, происходящие сегодня на Ближнем Востоке, уже невозможно объяснять исключительно через призму тактических реакций, отдельных военных операций или временных дипломатических манёвров. Происходящее следует рассматривать в более широком историческом и структурном контексте.

Для евразийского стратегического мышления, традиционно чувствительного к крупным историческим циклам и изменению баланса сил, полезной точкой отсчёта может служить битва при Зи-Каре в начале VII века.

Речь, разумеется, не идёт о механическом сравнении двух совершенно разных эпох. Зи-Кар здесь – прежде всего концепт.

В исторической памяти региона эта битва стала символом момента, когда локальные силы обнаружили, что превосходство имперского центра не является абсолютным, а совпадение интересов и прагматическая координация способны изменить существующее соотношение сил.

Исторический урок Зи-Кара прост и суров: местные силы, осознавшие угрозу своим жизненным интересам и сумевшие выстроить эффективную коалицию, способны повысить цену внешнего давления и изменить правила региональной игры.
Именно в этом смысле можно говорить о современном «синдроме Зи-Кара».

Это не восстание против одной конкретной державы и не попытка заменить одну империю другой. Это психологический и стратегический перелом, при котором региональные государства всё меньше воспринимают внешние гарантии как единственный источник собственной безопасности.
На Ближнем Востоке постепенно формируется своеобразный «тихий бунт» против исключительности однополярной модели Pax Americana.

Речь пока не идёт о её исчезновении. Но американская система безопасности перестаёт восприниматься как единственно возможная.

Региональные державы стремятся расширить стратегическую автономию, создавая собственные механизмы сдерживания и готовясь действовать в мире нескольких центров силы.

Современный Зи-Кар начинается не на поле одной битвы, а с изменения самого представления о границах региональной самостоятельности.

Мекканское соглашение: «стратегическая рокировка» или идеологическое пугало?

В этом переходном контексте особое значение приобретает Мекканское соглашение о совместной обороне между Саудовской Аравией, Турцией и Пакистаном.

Часть западного экспертного сообщества склонна рассматривать подобную конфигурацию через конфессиональную и идеологическую призму, задаваясь вопросом о формировании нового «суннитского военно-политического блока».

Такую интерпретацию нельзя просто исключить. Однако сведение всей логики соглашения к конфессиональному фактору чрезмерно упрощает значительно более сложную геополитическую конструкцию.

На сегодняшний день нет достаточных оснований считать идеологическую экспансию главным двигателем нового альянса. Гораздо убедительнее выглядит другое объяснение: перед нами «стратегическая рокировка» (Strategic Castling) – перегруппировка сил в условиях, когда прежние внешние гарантии становятся менее предсказуемыми, а зависимость от одного центра безопасности всё дороже.

Саудовская Аравия вносит в эту конструкцию геоэкономическую глубину, финансовые ресурсы, влияние на энергетические рынки и особый политический вес в арабском и исламском мире.

Турция – крупные вооружённые силы, развивающийся военно-промышленный комплекс, беспилотные и ракетные технологии и значительный опыт трансграничных операций.

Пакистан – демографическую массу, одну из крупнейших армий исламского мира и, что особенно важно, статус ядерной державы.

Последний фактор требует максимальной аналитической осторожности.

Участие Пакистана само по себе не означает распространения его ядерных гарантий на союзников. Но неизбежно возникает вопрос: останется ли коллективное сдерживание исключительно конвенциональным или сам пакистанский ядерный потенциал со временем начнёт косвенно влиять на расчёты потенциальных противников блока?

Ответа пока нет. Однако в стратегической политике важна не только формальная гарантия, но и неопределённость относительно её пределов.

Сочетание финансового, энергетического, промышленного, военного, демографического и стратегического компонентов создаёт основу для системы комплексного сдерживания, способной уменьшить зависимость участников от внешних зонтиков безопасности.

Не менее важно географическое измерение.

Пространство между Пакистаном, Саудовской Аравией и Турцией связывает Аравийское море, Персидский залив, Красное море и Восточное Средиземноморье – ключевые энергетические и торговые маршруты между Азией и Европой.

Поэтому речь идёт не только о военном союзе. Речь идёт о потенциальном влиянии на «центральные поля» мировой логистики.

Это повышает цену любой военной авантюры, способной нарушить работу энергетических маршрутов, портов, транспортной инфраструктуры и глобальных цепочек поставок.

Но считать новый блок автоматически стабилизирующим фактором было бы преждевременным. Новый центр силы способен укрепить равновесие, или создать новые линии соперничества.

Его долгосрочная ценность будет зависеть не только от вооружений, но и от правил применения силы.

Израильско-иранский конфликт: переход к логике «эндшпиля»

Формирование новой архитектуры безопасности совпадает с опасной трансформацией израильско-иранского противостояния.

Старые правила теневой войны постепенно разрушаются. Десятилетиями стороны действовали через разведывательные операции, прокси-структуры, диверсии, кибератаки и ограниченные удары, сохраняя дистанцию между скрытым конфликтом и открытой войной.

Сегодня эта дистанция стремительно сокращается.

Было бы преждевременно объявлять окончательный Endgame, но всё больше оснований говорить о переходе к логике эндшпиля, когда прямое столкновение перестаёт быть немыслимым.

Израильская стратегия строится на технологическом, разведывательном и воздушном превосходстве и стремлении нанести быстрый концентрированный удар по военной инфраструктуре противника. Её логика – добиться стратегического результата прежде, чем противник адаптируется и превратит конфликт в длительную войну.

Тегеран следует иной модели: географическая глубина, распределённая инфраструктура, ракетный потенциал и способность поглощать первоначальный удар, переводя противостояние в режим асимметричного истощения.
Таким образом, сталкиваются две противоположные концепции войны: быстрое стратегическое принуждение против медленного асимметричного истощения.

Именно между ними возникает опаснейший вакуум безопасности.

При неконтролируемой эскалации под ударом окажутся не только военные объекты, но и города, энергетическая инфраструктура, порты и жизненно важные морские коммуникации.

В такой ситуации возрастает значение третьих центров силы.

Однако трёхсторонний альянс не следует заранее превращать в арбитра между Израилем и Ираном. Его потенциальная функция может быть иной: повысить цену эскалации, защитить критическую инфраструктуру и создать дополнительный уровень сдерживания.

Третий полюс нужен не обязательно для победы над одной из сторон, а для того, чтобы две стороны не превратили весь регион в пространство собственной игры с нулевой суммой.

Россия и евразийский проект: возможности без иллюзий

Новая архитектура напрямую пересекается с российскими интересами и более широкими процессами евразийской интеграции.

Для Москвы, БРИКС и ШОС диверсификация внешнеполитических и оборонных связей государств Ближнего Востока объективно расширяет пространство многополярной дипломатии.

Появление региональных держав, способных самостоятельно определять значительную часть собственной политики безопасности, ограничивает возможность любого внешнего центра использовать Ближний Восток как исключительный плацдарм влияния. Это соответствует российскому представлению о полицентричном международном порядке.

Однако важно не впасть в другую крайность.

Стратегическая автономия от Вашингтона не означает автоматического движения к Москве или Пекину.

Турция остаётся членом НАТО, одновременно проводя самостоятельную региональную политику. Саудовская Аравия сохраняет глубокие связи с США, параллельно расширяя взаимодействие с Китаем, Россией и другими центрами. Пакистан сочетает стратегическое партнёрство с Китаем с собственными интересами в отношениях с Вашингтоном и странами Залива.

Следовательно, речь может идти не о замене американской гегемонии евразийской, а о появлении нового типа региональной автономии.

Для России это принципиально.

Москва может выиграть не от появления «пророссийского Ближнего Востока», а от возникновения Ближнего Востока, где ни одна внешняя сила не обладает монополией на стратегические решения.

Такая система создаёт дополнительные возможности для БРИКС, ШОС и Международного транспортного коридора «Север – Юг» (INSTC).

Стабильность коммуникаций между Персидским заливом, Кавказом, Центральной Азией и Россией становится одним из условий расширения евразийской торговли.

Не менее важен энергетический фактор.

Большая самостоятельность нефтедобывающих государств способна укреплять значение ОПЕК+ как механизма согласования интересов крупных производителей. Для России это важно не только с точки зрения нефтяных цен, но и в контексте развития расчётов в национальных валютах и диверсификации мировой финансовой системы.

Однако дедолларизация остаётся длительным экономическим процессом и не может рассматриваться как автоматическое следствие нового оборонного альянса.

Наконец, укрепление государственных структур на Ближнем Востоке способно сокращать «серые зоны», которыми пользуются экстремистские и транснациональные вооружённые сети.

Для России это непосредственно связано с безопасностью Кавказа и Центральной Азии – её южного стратегического фланга.

Реинжиниринг внутренней политики: от хрупкой централизации к гибкой устойчивости

На этой шахматной доске игра не ограничивается крупными альянсами.

Хрупкие государства региона одновременно являются важнейшими Critical Nodes — узлами, разрушение которых способно нарушить работу более широкой системы безопасности, энергетики и торговли.

Опыт последних десятилетий показал уязвимость чрезмерно централизованных структур. Когда практически вся политическая и административная система зависит от одного центра, его паралич способен вызвать эффект домино.

Именно здесь возникает вопрос о децентрализации, федерализме и передаче части полномочий регионам – Devolution.

Но эти модели не являются универсальным рецептом.

Децентрализация способна укрепить государство, или ускорить его фрагментацию.

Поэтому правильнее говорить не о замене централизации федерализмом, а о реинжиниринге государственной устойчивости – State Resilience.

Функциональная децентрализация может распределить административную нагрузку, включить периферийные сообщества в систему принятия решений и уменьшить возможности внешних сил использовать этнические и конфессиональные противоречия.

Но без общенационального политического соглашения она способна, напротив, институционализировать раскол.

Следовательно, главный вопрос заключается не в том, сколько власти должен потерять центр, а в том, как распределить власть так, чтобы государство стало труднее разрушить.

Сирия, Ирак и Ливан: три лаборатории нового порядка

Именно здесь особое значение приобретают Сирия, Ирак и Ливан.

Это три различные модели одной проблемы: как сохранить государство в условиях конкурирующих внутренних идентичностей и внешнего давления?

Сирия: испытание центра и периферии

Сирия, вероятно, остаётся наиболее сложным узлом новой архитектуры.

Здесь пересекаются интересы Турции, Израиля, арабских государств, Ирана, России и США с внутренними спорами о характере центральной власти, положении регионов и меньшинств и распределении политических и экономических полномочий.

Устойчивость Сирии будет зависеть не только от восстановления способности центра контролировать государственные институты. Не менее важен вопрос, можно ли сохранить территориальную целостность страны, не возвращаясь механически к модели чрезмерной централизации, уязвимость которой уже проявилась в ходе кризиса.

Сирия может стать главным испытанием модели гибкого государства: сильного в вопросах суверенитета, внешней политики и национальной безопасности, но допускающего разумную административную и политическую вариативность на региональном уровне.

Ирак: федерализм как незавершённый эксперимент

Ирак представляет другую модель.

Федеративная конструкция уже существует, но постоянные споры между Багдадом и Эрбилем по вопросам бюджета, нефти, полномочий и территорий показывают –федерализм сам по себе конфликт не устраняет.

Однако иракский опыт демонстрирует важный принцип – институционализированный конфликт между центром и регионом потенциально менее разрушителен, чем конфликт, ведущийся исключительно силой.

Поэтому Ирак остаётся одной из важнейших лабораторий ближневосточной модели распределённого суверенитета.

Ливан: на линии геополитических разломов

Ливан – наиболее хрупкая фигура на этой шахматной доске.

Главная проблема заключается не только в формальном устройстве государства, а в отсутствии полноценной монополии государства на принятие решений о войне и мире.

Попытки вернуть военную инфраструктуру и стратегические механизмы принятия решений в рамки официальной государственности следует рассматривать именно с этой точки зрения.

Их успех способен укрепить безопасность Восточного Средиземноморья и лишить внешние силы одного из инструментов регионального истощения.

Провал вновь превращает Ливан в серую зону, притягивающую внешнее вмешательство и внутреннюю конфронтацию.

«Продвижение пешек»: от периферии к критическим узлам

Новая архитектура имеет ещё одно, часто недооценённое измерение – геоэкономическое. То, что раньше считалось периферией, становится стратегическим активом.

Малые государства, автономные регионы, порты, транспортные узлы и приграничные территории могут интегрироваться в новые цепочки поставок и коммуникационные проекты БРИКС, ШОС и более широкой Евразии.

В шахматной терминологии это можно назвать «продвижением пешек».

Но «пешка» перестаёт быть расходным материалом, когда становится незаменимым логистическим узлом. Порты, железные дороги, энергетические сети, цифровая инфраструктура и транспортные коридоры меняют стратегическую ценность целых территорий. Чем глубже они включены в международные экономические цепочки, тем выше цена их разрушения.

Геоэкономическая интеграция таким образом сама становится формой сдерживания. Будущая борьба на Ближнем Востоке будет вестись не только за территории и военные базы. Она будет вестись за связанность пространств.

От Аравийского моря до Средиземноморья, от Персидского залива до Кавказа и Центральной Азии формируется система коридоров, где безопасность одного узла всё сильнее зависит от устойчивости остальных.

Новый Зи-Кар – не победа, а изменение правил игры

Ближний Восток не скатывается в бессмысленный хаос. Но столь же ошибочно считать, что он уже движется к устойчивому многополярному порядку.

Регион проходит через процесс жёсткой структурной перестройки. Старая система безопасности, основанная преимущественно на внешних гарантиях, больше не воспринимается как безальтернативная. Новая система, однако, ещё не выработала собственных правил.

Именно здесь проявляется современный «синдром Зи-Кара».

Он выражается в тихом, но всё более явном отказе региональных держав оставаться исключительно «пешками», перемещаемыми в соответствии с расчётами внешних центров силы.

Но превращение пешки в самостоятельного игрока ещё не делает шахматную доску стабильной.

Многополярность не является синонимом мира. Если несколько центров силы существуют без согласованных правил, каналов коммуникации и механизмов взаимного сдерживания, риск ошибочных расчётов может даже возрасти.

Поэтому будущее Ближнего Востока будет зависеть не только от самостоятельности Саудовской Аравии, Турции, Пакистана, Ирана, Израиля и других игроков, но и от их способности сформировать рациональный баланс сдерживания, при котором цена разрушения регионального порядка окажется выше выгоды от односторонней победы.

Для России и Евразии этот процесс имеет стратегическое значение.

Стабильный многополярный Ближний Восток способен стать связующим пространством между Азией, Персидским заливом, Кавказом, Центральной Азией, Восточным Средиземноморьем и Европой, расширяя возможности БРИКС, ШОС, ОПЕК+ и коридора «Север — Юг».

Нестабильная многополярность способна превратить те же маршруты в линии постоянного геополитического столкновения.

Поэтому главный вопрос новой эпохи заключается уже не только в том, кто будет господствовать на Ближнем Востоке.
Он звучит иначе – кто и каким образом установит правила сосуществования нескольких центров силы?

Возможно, именно здесь историческая аналогия с Зи-Каром раскрывает свой наиболее глубокий современный смысл. Зи-Кар не уничтожил великие державы и не завершил эпоху империй. Он разрушил представление об абсолютной неуязвимости имперского центра.

Современный Ближний Восток, вероятно, переживает сходный психологический рубеж. Региональные государства всё меньше готовы быть «пешками» в чужой игре, но ещё только учатся быть архитекторами собственной системы.

Поэтому новый Зи-Кар – это не победа Востока над Западом, не замена американской гегемонии российской или китайской и не рождение нового идеологического блока.

Это прежде всего смещение центра тяжести. Постепенный переход от внешне управляемого баланса к системе, в которой региональные державы требуют права самостоятельно участвовать в определении правил собственной безопасности.

И если этот переход удастся институционализировать, главным результатом станет не появление нового гегемона. Главным результатом станет Ближний Восток, в котором сама возможность единоличной гегемонии будет всё труднее реализуема. Печать