Кто экономит на школах, будет вынужден строить тюрьмы

Математик и математический экономист, член-корреспондент РАН, популяризатор математики среди детей и взрослых, профессор МФТИ и АГУ Алексей Савватеев – о причинах и последствиях роста подростковой преступности в России.

На днях около сотни подростков собрались у недостроенной высотки «Призма» в Железнодорожном районе Екатеринбурга. Внутрь не пустили – и толпа пошла шалить по округе. Группы по двадцать человек вламывались в «Пятёрочки», сметали с полок что плохо лежит, и «растворялись». Пять магазинов за один вечер, сотня участников. «Это уже не группа, а целое сообщество. Банда», – написали очевидцы.

Это для Екатеринбурга уже не что-то совсем новое – в октябре 2025 года банда из 50-и подростков держала в страхе трамвайные маршруты Вторчермета, дойдя до выстрела в ногу водителю. В декабре, в том же Екатеринбурге группа подростков учинила расправу над 17-летней школьницей с жестоким избиением и нанесением увечий ножом.

В Нижегородской области школьники четыре дня пытали пожилую пенсионерку, в Челябинской – нападали на бездомных, одного убили. Да и по всей стране количество новостей о подобных событиях уже переваливает за сотню.

И всё это – последствия очень конкретной идеи, которую педагоги (не все), юристы (не все) и общество в целом (в массе) исповедовали последние лет тридцать. И не только в нашей стране. Где-то в девяностых - двухтысячных во всём мире утвердилось представление о подростке как о сущности, за действия которой отвечает кто угодно, только не он сам. Родители, общество, улица, школа, алгоритмы соцсетей, кризис взросления. Что угодно – только не сам подросток, у которого, дескать, мозг ещё не дозрел, и вообще он жертва обстоятельств.

Это отношение к нему как к объекту, пусть и объекту самой заботливой опеки, аукается сейчас с нарастающей громкостью.

По данным СКР, за первый квартал 2025 года подростки совершили на 27,5% больше преступлений, чем за тот же период 2024-го. Генпрокуратура по итогам полугодия зафиксировала +18% и 13,8 тысячи эпизодов. К ноябрю накопленный рост за год составил +10,9% и почти 26 тысяч преступлений. Тяжкие и особо тяжкие, по данным СКР, выросли в полтора раза.
За три года число киберпреступлений с участием несовершеннолетних выросло в России в 74 раза.

При этом мы знаем, что государство, когда хочет, может реагировать очень жёстко. За поджог релейного шкафа на железной дороге подросток рискует получить реальный срок – и получает. А вот за то, что ты собрал банду, терроризируешь трамваи, стреляешь в водителя или грабишь магазины, тебя могут поставить на внутришкольный учёт. Внутришкольный учёт, если кто не знает, «не имеет юридических и других последствий». С подростком поработает социальный педагог, составят индивидуальный план. И он пойдёт учиться дальше – в ту же школу, с теми же ребятами, только уже с авторитетом человека, которому всё нипочём. И вовлечёт ещё несколько человек, потому что у него теперь репутация.

Более 21 тысячи молодых людей из числа тех, кто совершил повторные нарушения в 2025 году, уже находились на учёте в системе профилактики. Система профилактики знала о них и ничего не сделала. Приоритеты понятны: безопасность инфраструктуры — это серьёзно, безопасность людей на улицах и в трамваях — всего лишь повод написать бумажку.

Впрочем, в этих случаях государство не совсем уж бездействует. В школах каждый понедельник поднимают флаг и поют гимн. Введены еженедельные «Разговоры о важном» про патриотизм, традиционные ценности и государственный суверенитет. «Движение Первых» запускает проекты по «жизнестойкости».

Надо ли говорить, что подросток, который в пятницу вечером идёт с двадцатью приятелями грабить «Пятёрочку», в понедельник утром смотрит на флаг с полным равнодушием? Школы, по данным СКР, нередко замалчивают агрессивное поведение учеников, чтобы не портить статистику. Какой смысл выносить сор из избы, если реакция системы с т.з. воспитания всё равно сводится к нулю?

Есть распространённое заблуждение: относиться к подростку серьёзно — значит дать ему возможность расти, ошибаться и не нести ответственности. На самом деле всё наоборот. Относиться к нему серьёзно – значит признать его субъектом, у которого есть выбор и который несёт последствия за этот выбор. Именно это и есть уважение.

Когда 14-летний человек организует банду и несколько месяцев держит в страхе район – он не жертва обстоятельств, которую надо пожалеть и поставить на внутришкольный учёт. Он сделал выбор, и именно потому, что он его сделал, у него должна быть возможность ощутить последствия этого выбора – реальные, без огромных скидок на «несформировавшийся мозг». Нулевая толерантность к подростковым преступлениям — не призыв сажать детей пачками. Это требование к системе реагировать соразмерно и предсказуемо: так, чтобы у следующего желающего был ответ на вопрос «а что мне будет?», отличный от «ничего».

Есть старая, проверенная, формула: общество, которое не хочет тратиться на образование, будет тратиться на тюрьмы. Россия, судя по всему, проверяет её на практике.

Никто, видимо, не считает, во сколько обходится 22 тысячи подростковых преступлений в год – в расходах на следствие, суд, содержание в спецучреждениях, в прямом ущербе жертвам и непрямом – обществу, да и государству. Никто не спрашивает, что происходит с той 21 000 молодых людей, которые уже попались и продолжают нарушать закон. Какой у них жизненный маршрут дальше?

Живые взрослые рядом с подростком – учителя, у которых есть время поговорить, секции, куда можно прийти после уроков (так должно быть!), школьные психологи (которые есть в каждой школе, а не один на район) – стоят несравнимо меньше, чем расходы на следствия, суды и колонии.

Выбор простой: платить сейчас или платить потом, но с процентами и новыми жертвами.