Талант или деньги?

Институт современного искусства — вуз с 35‑летней историей, который с самого начала шёл против рыночных трендов: в 1992 году, когда частные вузы массово открывали экономические и юридические факультеты как «самые прибыльные», ИСИ сделал ставку на творческое образование. И, как признаётся ректор Ирина Сухолет, тогда на этот шаг смотрели как на «не очень здоровый бизнес».

— Институт был основан в 1992 году, на так называемом «сломе» эпох, когда командная экономика окончательно уступила место рыночной, и бизнес получил большую свободу. Как это было, и что изменилось с тех пор?

— Это было романтическое время больших перемен. Когда в 1992 году появился закон об образовании, мы смогли открывать негосударственные вузы. Многие тогда считали, что образование — это прибыльный бизнес. Я была одной из первых: у Института современного искусства — лицензия номер один, её мы получили в 1992–1993 годах, а позже Министерство образования забрало её в свой музей. Мы открыли вуз в сфере культуры и искусств — тогда это казалось неперспективным: все открывали юридические и экономические заведения, они считались рентабельнее.

— А в чём специфика творческого образования, из‑за которой оно заведомо менее прибыльно?

— В огромном объёме мелкогрупповых и индивидуальных занятий. Например, для подготовки певца нужно минимум три индивидуальных занятия в неделю по вокалу на очной форме обучения — меньше нельзя. По другим программам то же самое, например, по актерскому искусству группы по 3–5 человек — мелкогрупповые занятия. Поэтому стоимость обучения не «размывается» на большие потоки — каждый студент фактически оплачивает именно те занятия, которые ему нужны. Из‑за этого образование получается дорогим, а прибыль — невозможной. Когда я начинала в 1992‑м, на меня смотрели как на не очень здорового человека и плохого бизнесмена — и это было правдой: наше образование никогда не приносило прибыли.

— Но спустя пять лет у вас уже были очереди и конкурсы по 15 человек на место. Как это повлияло на рынок творческого образования?

— Наш успех не давал покоя нашим коллегам из негосударственных вузов: они не понимали, почему у нас такие конкурсы. В итоге почти все вузы — и государственные, и частные — открыли творческие специальности: казалось, раз они дороже, туда стоит идти. Но это привело к падению качества: парадигма остаётся прежней — качественное творческое образование не может быть прибыльным. Деньги, полученные от студентов, нужно вкладывать в обучение: оборудование, помещения, камеры, звукоусиливающую аппаратуру, реквизит — всё это очень дорого.

— Вы также говорили о социальной стороне: поддержке талантливых, но небогатых студентов. Как эта задача усложняет финансовую модель вуза?

— Это постоянная коллизия. Талантливые люди далеко не всегда богаты, и мы вынуждены их поддерживать: давать скидки, фактически предоставлять стопроцентные льготы. Например, сейчас так происходит с детьми участников СВО: бюджетных мест не хватает, и мы сами «датируем» их обучение, занимая ими платные места. То есть мы одновременно должны искать и талантливых студентов, и способы помочь социально уязвимым категориям, а это прямо противоречит бизнес‑логике.

— Ещё один серьёзный фактор — ограничение платного приёма. Это государственная политика. Насколько это ударило по институту?

— Очень сильно. Ограничения коснулись всех аккредитованных вузов: после заявления президента сократили набор, особенно по юридическим, экономическим специальностям, а также затронули и наши направления — например, менеджмент в сфере культуры и искусства (там ещё и проблема с профильной математикой) и журналистику. Дальше может появиться вопрос: сколько вообще нужно актёров или певцов в текущих условиях? Мы существуем в основном за счёт платного обучения, и сокращение платных мест — это прямой удар по платному образован

— Получается, сейчас вуз находится в ситуации выбора: брать платёжеспособных или тех, кто талантлив, но менее платежеспособен. Как вы держите баланс?

— Мы ищем партнёров и целевые наборы: например, регионы могут быть заинтересованы в подготовке режиссёров праздников для своих нужд — такое сотрудничество помогает и развитию территорий, и нашему существованию. Также мы повысили плату за обучение на первом курсе, возможно, будем вынуждены откорректировать программы, сохраняя при этом направления, связанные с новыми технологиями.

— При этом институт не только учит, но и активно участвует в общественно значимых проектах, в том числе связанных с СВО. Расскажите об этой стороне работы.

— Да, мы регулярно занимаемся социальными и патриотическими проектами, в том числе в рамках волонтерской и концертной деятельности для участников СВО, — и студенты, и преподаватели делают это добровольно. У меня и у моих педагогов есть награды за участие в СВО. К нам приходит много участников спецоперации — они хотят учиться на исполнительских направлениях: актёрское искусство, инструментальное исполнительство, звукорежиссура. Для них творчество — способ справиться с тяжёлым опытом, ведь искусство и творчество лечат. А мы стараемся найти к ним особый, бережный подход, привлекая специально подготовленных сотрудников.

— Получается, что поддержка социально уязвимых категорий — это всегда была инициатива самого института. Что стоит за этой позицией?

— Мы сознательно строили вуз с «человеческим лицом». Для меня важно не только выпускать профессионалов, востребованных в индустрии, но и воспитывать порядочных людей — тех, кто несёт зрителю и слушателю правильные ценности. Это было и остается нашей неизменной политикой.

— Пандемия стала серьёзным испытанием для всех вузов, а для творческих особенно: многие считали, что дистанционно учить невозможно. Как вы с этим справились?

— У нас было два пути: либо возвращать студентам деньги и терять учебный год, либо искать дистанционные решения. Мы выбрали второе. Даже ставили и показывали спектакли через экран, оборудовали помещения специальными экранами, тщательно обрабатывали микрофоны — в общем, делали всё возможное. И, как ни странно, пандемия стала для нас временем роста: за нашу социальную ориентированность и волонтёрскую работу государство нас поддерживало как социально ориентированную организацию в Москве. Сейчас мы по‑прежнему имеем такой статус, но грантовая поддержка — вещь непостоянная.

— При этом вы не ждёте от государства какой‑то особой помощи. Как вы оцениваете взаимодействие с государством сегодня?

— Честно скажу: у меня нет ощущения, что государство мне что‑то должно. Страна сейчас в более тяжёлом положении, чем я со своим желанием сохранить институт, который пестую уже 35 лет. Но и сказать, что государство мешает, не могу: у нас есть бюджетные места, в том числе для иностранцев, то есть определённое внимание со стороны государства всё же есть.

— А что насчет частных инвесторов, этаких энтузиастов? Раньше они активно поддерживали негосударственные вузы. Насколько они готовы вкладываться сейчас?

— К сожалению, готовность помогать заметно снизилась. Платёжеспособный спрос падает: людям сейчас почти не дают образовательные кредиты, особенно на творческие специальности — льготы в основном распространяются на инженерные и технологические направления. Люди не понимают, что будет завтра, боятся рисков. Те, у кого есть средства, выбирают вузы более прагматично. В итоге набор идёт, но не так, как нам бы хотелось.

— В этом году вы заметили необычный тренд: несмотря на сокращение юридических, экономических и журналистских направлений, на них по‑прежнему большой спрос. Как вы это объясняете?

— Это своего рода парадокс, над которым мы сами смеёмся. Похоже на стадное чувство: люди идут туда, где сейчас дефицит мест, будто это автоматически делает специальность перспективной. Мне кажется, это признак растерянности. На самом деле, такой ажиотаж не поможет системе образования — скорее, усугубит её проблемы. И это ещё одна причина, почему инвесторы не хотят вкладываться в высшее образование: они видят, что рынок меняется, и опасаются рисков, хотя мы способны готовить уникальных, блестящих специалистов.

— Вы говорили, что сильнее всего ударило сокращение именно платных мест. Подтвердите, пожалуйста: речь прежде всего о них?

— Да, именно о платных. Бюджетные тоже сокращают, но потеря платных мест — это главный удар по финансовой устойчивости вуза.

— За 30 лет система высшего образования сильно менялась: сначала внедрение бакалавриата и магистратуры, потом переосмысление Болонской системы. Как эти перемены отразились на творческих специальностях?

— В 2000‑е мы скептически относились к бакалавриату в творческих сферах: спрашивали, кто такой бакалавр хореографии — тот, кто умеет танцевать лишь часть элементов? Мы активно сопротивлялись, и для ряда специальностей — актёрское искусство, режиссура драмы, музыкальная звукорежиссура — сохранили специалитет с пятилетним обучением. Остальные программы перевели на бакалавриат и магистратуру. А когда началась переоценка Болонской системы, возникла новая сложность: программы, создававшиеся годами, невозможно переписать за короткий срок — на это нужны десятки лет тщательной работы. При этом есть студенты, которые уже учатся по этим программам, поэтому ломать систему резко нельзя — нарушится преемственность. Сейчас государство оставило всё как есть, но параллельно идёт то же самое сокращение.

— А как сейчас выглядит структура программ в вашем институте?

— Сегодня у нас 39 программ, включая бакалавриат, специалитет, магистратуру и аспирантуру; из них только две — аспирантские. Это сильно больше, чем в начале пути: тогда мы стартовали всего с 12-ти специальностей.

— Ирина Наумовна, есть ли в вашем вузе неприбыльные специальности, которые вы принципиально сохраняете?

— Слово «прибыльные» мне не нравится. Например, у нас очень сильные программы по музыкальной звукорежиссуре — нас считают монополистами в этой области: выпускники работают на различных площадках столицы и в регионах, за ними выстраиваются очереди. Но мы не можем набирать много студентов: чтобы дать качественную практику, приходится арендовать студии, знакомить ребят с выездными записями и работой в залах — это крайне дорого. Ценообразование у нас строится из расчёта расходов на одного человека, а не на группу, поэтому прибыльной такую специальность не назовёшь.

Ещё у нас сильный факультет инструменталистов эстрадного оркестра под руководством Даниила Борисовича Крамера: мы формируем один из лучших университетских оркестров, за выпускниками которого охотятся джазовые коллективы. Не смогу отказаться ни от одной специальности: вуз живёт как единый организм, нас объединяют проекты, в том числе международного уровня.

— А насколько имена звёздных преподавателей помогают бренду института? Как удаётся сохранять такой состав при ограниченных ресурсах?

— Наши звёздные педагоги, народные артисты и другие мастера работают у нас за копейки — по сути, это во многом благотворительность. Гонорар известного артиста за один съёмочный день многократно превышает его зарплату в институте. Почему они остаются? Видимо, наступает момент, когда появляется потребность что‑то передать. К тому же наш процесс «заразный»: эти горящие глаза, энергообмен, ощущение, что ты не зря живёшь…

Наши педагоги — «играющие тренеры»: они не уходят из индустрии и зарабатывают там, а у нас передают опыт. Мы им платим, но это несопоставимо с их доходами в профессиональной сфере.

— В негосударственном сегменте нет государственной «подушки». В чём тогда ваша стратегия выживания?

— В государственных вузах, если возникают проблемы, учебное заведение всё равно будут поддерживать. У нас такой опции нет: все долги и финансовые неудачи — на учредителях. Я несколько раз отказывалась от предложений стать соучредителем, потому что это изменило бы нашу парадигму. Мы очень дорожим особой атмосферой: студенты говорят, что, перешагнув порог, попадают в другую жизнь.

Сейчас выживаем самостоятельно.

— Кстати, как вы интегрируете новые технологии, в частности, искусственный интеллект, в творческий процесс? Не боитесь, что ИИ заменит творца?

— Ограждать студентов от ИИ нельзя: чем больше ограждаем, тем больше их туда тянет, но они остаются в этом деле дилетантами. Наша задача — сделать их профессионалами, способными вместе с создателями ИИ направлять его развитие.

Например, режиссёры праздников поставили новогоднюю «Самую добрую сказку» для детей в год единства народов России, где музыкальная часть была написана искусственным интеллектом — результат получился очень достойным! Мы учим студентов использовать ИИ как инструмент творчества: это повышает их конкурентоспособность.

— Вы упомянули конкурентоспособность. А как конкретно вы помогаете выпускникам находить работу?

— Ключевой фактор — практикоориентированность. Студенты знакомятся с будущими работодателями прямо в процессе обучения. Почти на всех специальностях у выпускников уже есть предложения к моменту выпуска. Работодатели приходят к нам на экзамены, мы делаем для них курсовые работы — так они могут заранее выбрать специалиста.

У нас работают сильный медиацентр и арт‑центр: студенты реализуют проекты в разных направлениях — от оперы и инструментального исполнительства до театральных постановок, хореографии и работы с ИИ. Многие выпускники уже во время учёбы попадают на каналы «Россия» и «Культура», а наши режиссёры праздников создают эвент‑агентства, полностью укомплектованные выпускниками ИСИ. Мы поддерживаем творческие коллективы — например, «Творческую колонию».

— Какие перспективы вы видите для института и творческого образования в целом? Есть ли, на ваш взгляд, точки роста в партнёрстве с бизнесом или регионами?

— Наиболее перспективно сотрудничество с бизнесом и регионами — в выращивании кадров и создании креативных структур. Мы базовая организация образования в области креативных индустрий для стран СНГ. Если бизнес или региональные бюджеты будут вкладываться в конкретные проекты — проведение праздников, дней города, гастрольных историй — это сильно поддержит нас. Со своей стороны мы готовы предложить творческий или кадровый продукт. Также мы открыты для бизнеса, готового инвестировать в развитие конкретной программы.

— Если резюмировать: сегодня для института это в первую очередь история про выживание. Какие пути вы видите, чтобы продолжать работу, не теряя качества?

— Нам критически важно партнёрство — будь то региональные структуры, заинтересованные в подготовке кадров, или бизнес, готовый вкладываться в конкретные программы. Мы можем предложить не просто обучение, а кадровый и творческий продукт: от подготовки специалистов под задачи региона до реализации совместных проектов.

— Смотрите ли вы в будущее с надеждой?

— У меня нет безумного оптимизма в связи с общей ситуацией. Я не считаю себя самой пострадавшей: мы просто живём в это время и в этих условиях. Весь мир переживает сложный момент. Но у меня есть любимый «ребёнок» — Институт современного искусства, поэтому оптимизм мне положен по должности. Печать