Современный Иран – поздний СССР?

Редактор отдела политики журнала «Монокль», эксперт Центра ПРИСП Петр Скоробогатый, политолог Роберт Устян и вице-президент Российского совета по международным делам, заведующий кафедрой Института стран Азии и Африки МГУ им. М. В. Ломоносова Михаил Маргелов – о внутриполитической ситуации в Иране на фоне протестов и угрозе вмешательства со стороны США.

Последняя волна протестов в Иране, похоже, сошла на нет. Улицы опустели, интернет частично вернулся, власти отчитались о «восстановлении порядка». Но ощущение развязки может оказаться обманчивым. Экономические перекосы никуда не делись, да и за фасадом теократии скрывается динамичное общество, раздираемое внутренними конфликтами между традицией и модернизацией, жестким идеологическим контролем и чаяниями молодежи.

На этом фоне американские корабли движутся к Персидскому заливу, Израиль демонстрирует готовность к силовым сценариям, а сам Иран балансирует между эволюцией и новым витком транзита власти. В этой ситуации хочется понять, что происходит внутри иранской системы — в элитах, в силовом блоке, в обществе. Где заканчивается устойчивость режима аятолл и начинается его инерция? Почему при внешне неплохих макроэкономических показателях протестует именно базар — социальная опора любой восточной власти? И насколько реальна угроза радикального передела всего ближневосточного баланса, если Иран действительно ослаб?

Об этом мы говорим с человеком, который много лет профессионально занимается Ближним Востоком. Наш собеседник — Михаил Маргелов, вице-президент Российского совета по международным делам, заведующий кафедрой Института стран Азии и Африки МГУ им. М. В. Ломоносова, в прошлом — специальный представитель президента России и председатель комитета Совета Федерации по международным делам на протяжении 14 лет.

Петр Скоробогатый: Раз на повестке сохраняются риски ударов США и Израиля по Ирану, давайте вначале определим, где во внешнеполитической системе координат Дональда Трампа находится Иран. Почему он сфокусирован на этой стране?

Михаил Маргелов: В системе мировосприятия Трампа Израиль, как сакральное место, занимает особую позицию, для него безопасность и существование этого государства — один из краеугольных камней. Исходя из того, что израильские политики на протяжении всего периода после Исламской революции 1979 года говорят, что Иран представляет экзистенциальную угрозу для Израиля, соответственно и Трамп ориентирован на то, чтобы максимально защитить это государство. Что, собственно, и было показано во время недавней двенадцатидневной войны, когда американцы включились, пусть, может быть, несколько картинно и не очень эффективно с военной точки зрения. Хотя они сбивали иранские ракеты, задействовав системы противовоздушной обороны, но для нанесения ракетного удара их самолеты летели из США 36 часов, заправляясь в воздухе, что было, скорее, похоже на военно-пиаровскую акцию.

Другое дело, что Дональд Трамп является ниспровергателем сложившихся за время после 1945 года традиций в мировой политике, главным, наверное, создателем того, что многие аналитики стали называть «стабильная нестабильность». В былые годы шел постоянный спор о том, что же приоритетно в международной политике — ценности или интересы. Сейчас Трамп ценности и интересы вообще сдвинул в сторону, на повестке дня — понятие выгоды.

Он довольно пластичен в том, что делает на практике, а потому легко и быстро отдрейфовал от призывов к протестовавшим в Иране выходить на улицы, захватывать государственные учреждения и заверений, что помощь близка, к тому, что просто-напросто забыл об этих заявлениях. Он сказал, что переговорил или вступил в контакт с арабскими и иранскими лидерами и самостоятельно, не под чьим-то влиянием, принял решение не наносить ударов по Ирану.

П. С.: Допускаете ли вы, что он изменит свою точку зрения?

М. М.: В случае с Дональдом Трампом можно допускать все, что угодно. Но еще раз говорю, для Трампа приоритетна выгода и еще раз выгода. И если его советники или какие-то люди с Ближнего Востока объяснят ему, что сейчас невыгодно уничтожать власть аятолл в Иране, то он будет действовать по этой схеме.

Но он изменит решение, если через какое-то время, может быть даже очень короткое, посчитает, что выгоднее, чтобы Большой Ближний Восток вернулся к ситуации до 1979 года, а главными гарантами американских интересов в этом регионе стали бы Израиль и Иран. Как это было при шахе, когда у иранцев и израильтян шла совместная работа над иранской ядерной программой, и много чего еще объединяло эти две страны. Я напомню, что во время Войны Судного дня в 1973 году Иран поддержал не арабские страны, а Израиль.

Защитники Ирана

Роберт Устян: Есть ли в США проиранское лобби, которое может отговорить Трампа от нанесения ударов по Ирану?

М. М.: Иранская диаспора в США велика, представительна, но это уже, что называется, второе поколение, люди, которые родились в США, американцы иранского происхождения. У них вряд ли есть какие-то затаенные симпатии к режиму аятолл. Их родители, уехав из Ирана в 1979-м, очень многое потеряли.

Принц Реза Пехлеви тоже живет в Соединенных Штатах. И вот он во время последней волны протестов как раз заявил о себе как о потенциальном лидере оппозиции. Пока это, скорее, такое знамя, у него нет никаких своих структур внутри Ирана. Он может лишь призывать из-за рубежа, встречаться с Уиткоффом, с кем-то еще в Вашингтоне.

Но, в принципе, появление принца как возможной консенсусной фигуры для оппозиционеров — это интересное явление, потому что, опять же, как говорят аналитики и как говорят те, кто следит за ситуацией в Иране изнутри Ирана, у протестующих сейчас главное ощущение, что «кто угодно, лишь бы не аятоллы». В этой ситуации экс-монарх, представитель экс правящего королевского дома, мог бы быть консенсусной фигурой.

П. С.: Насколько реально для него получить власть?

М. М.: Такие примеры в недавней истории были. В Афганистане представители бывшей правящей династии появлялись. Даже в Болгарии премьер-министром некоторое время был бывший царь. В свое время, когда мне доводилось заниматься Ливией в должности спецпредставителя президента России по Африке, я пытался подтянуть к процессу внутриливийского урегулирования принца Сенусси, потомка ливийского правящего дома. Я несколько раз приезжал в Рим (он проживал в Италии), но диалога не получилось: принц Сенусси не очень был готов стать политической фигурой, он выбрал для себя жизнь частного лица.

Здесь же принц Пехлеви заявил о себе как о потенциальной политической фигуре, причем разброс мнений о том, кем он мог бы стать в случае кардинальных перемен внутри Ирана, чрезвычайно широк: от лидера переходного периода до избранного президента, конституционного монарха или абсолютного монарха. В любом случае в глазах иранцев принц обладает легитимностью по крови, он представляет правящую династию, которая когда-то сделала Иран успешным, быстро модернизирующимся.

Характерно и то, что во время протестов появились флаги шахского Ирана с изображением льва и солнца, то есть с доисламскими символами. Режим аятолл на протяжении многих десятилетий отрицал доисламскую историю Ирана. Сасанидов, Ахеменидов, Ксеркса, Артаксеркса, Дария. Аятолла Хомейни сказал, что открылась новая эра, эра шиитского Ирана, и все остальное было если не перечеркнуто, то хорошо забыто.

П. С.: Об этой истории говорят, что она были вброшена извне.

М. М.: Если бы это было просто вброшено, это не было бы так активно поддержано протестующими на уровне символов. Я неспроста упомянул флаг шахского Ирана, в руках протестующих были и портреты принца Пехлеви. Мы это все видели на видео, пока не был отключен интернет. Значит, кто-то начал изготавливать эти флаги, портреты, вряд ли их сбросили с воздуха в контейнерах.

П. С.: В прошлом интервью «Моноклю» вы говорили, что разрушение Ирана никому не выгодно в регионе, да и в мире. Кто сегодня готов встать на защиту Ирана, кому это выгодно?

М. М.: Это и Саудовская Аравия, и Катар, и Оман, и Бахрейн, и Объединенные Арабские Эмираты, и Турция, в конце концов, да и Египет. Никому не нужен игрок, меняющий сложившийся баланс сил, который начиная с 1979 года в регионе худо-бедно структурировался. Если в ходе революции вдруг как черт из табакерки выскочил бы принц Реза, объявил о восстановлении многотысячелетней иранской монархии и стал бы крушить нынешнюю систему координат на Ближнем Востоке, это бы мало кому понравилось.

В последние дни пошли сигналы, что в ходе подавления протестов набрал какую-то особенную силу господин Лариджани, это бывший спикер парламента, который второй раз стал секретарем Совета безопасности. Если это так, принимая во внимание преклонный возраст нынешнего рахбара, нынешнего духовного лидера, можно предположить, что семье Лариджани будет дано право явить нам наследника на пост духовного лидера Ирана.

Такой кандидат просматривается четко. У Лариджани есть младший брат — преподаватель теологии в Куме. Кум — это священный для шиитов город. Для того чтобы стать рахбаром, надо быть лицом духовного звания, вот младший брат секретаря Лариджани как раз таким духовным званием обладает. Не исключаю, что элиты приходят к консенсусу по поводу того, что этот человек мог бы стать сменщиком духовного лидера.

П. С.: Что он может изменить?

М. М.: Фигура очень интересная. Его нельзя назвать реформатором, но, с другой стороны, и совсем махровым традиционалистом тоже не назовешь. Памятны его споры с Ахмадинежадом, тогдашним президентом Ирана, памятна его поддержка ядерной сделки, памятно то, что он давал сигналы по поводу большей открытости Ирана. В принципе, если Иран начнет меняться эволюционным, а не революционным путем, это, конечно, встретит большую поддержку и большее понимание у стран региона.

П. С.: А последние годы он разве не менялся эволюционным путем?

М. М.: Он меняется эволюционным путем не в лучшую сторону, в первую очередь для иранцев, живущих внутри страны. Чудовищный уровень инфляции, сыплется экономика, налоги, хотя и не очень высокие, собираются все хуже и хуже. Нынешние протесты — это протесты экономические.

Причины протестов

П. С.: Мы заметили сильную восходящую динамику ВВП, внутреннего производства, добычи, ВВП на душу населения за последние десять лет в Иране, даже несмотря на некоторый провал после введения санкций — затем быстро последовал отскок. Страна развивается, совершенно не видно предпосылок для экономического кризиса. Тем не менее и в этом году, и в предыдущие именно экономические проблемы стали причиной массовых протестов. В чем дисбаланс?

М. М.: Советский Союз летал в космос и строил «Буран», многоразовый космический корабль, практически на закате СССР. Появлялись новые самолеты, вводились в строй новые объекты. Если официальную статистику посмотреть, все было замечательно. При этом были пустые полки магазинов, на которых в лучшем случае стояли трехлитровые баллоны с персиковым соком, который невозможно пить, и лежали пакетики с приправой хмели-сунели.

На протесты в Иране поднялся базар, это очень важная часть персидской жизни. Это мелкие лавочники, мелкие собственники, охотнорядцы, которых мы знаем из истории России. Вот им стало жить плохо.

П. С.: Плохо в каком смысле?

М. М.: Не обнищание, но когда ты из среднего класса дрейфуешь в категорию «бедный», то ты начинаешь возмущаться окружающим миром. Да, понятно, что в стране есть, ну, наверное, процентов двадцать населения, которое бесспорно поддерживает нынешний режим. Духовенство нынешним режимом окормляется. Если ты при мечети работаешь, ты получаешь деньги, если ты в Куме изучаешь шиитские науки, ты получаешь стипендию, живешь нормально. Это и Корпус стражей Исламской революции, и те, кто вовлечен в экономику, которую контролирует КСИР, например задействован в секторе связи.

Кстати, среди тех, кто шел в первых рядах протеста, были торговцы мобильными телефонами. Изменилась система налогообложения, система таможенных платежей, упал риал, стал дороже импорт, а потом еще отрубили интернет, телефонную связь, и стало совсем плохо.

Мне кажется, что при всех оптимистических макроэкономических показателях, которые Иран действительно демонстрирует (ведь он не свернул ни свою космическую программу, ни ядерную программу, ни производство вооружений), пусть нефтедобыча сейчас в структуре ВВП не занимает такого большого места, как раньше, да, но все равно идут какие-то нефтедоллары в бюджет Ирана, но низы, тем не менее, недовольны.

Хотя всех классических признаков революционной ситуации по Ленину, конечно же, в Иране нет. Верхи еще могут применять полицию, ополчение народных дружинников «басидж», боевиков из разных шиитских иракских и ливанских группировок, которые были срочно импортированы в страну для подавления протестов, чтобы персы не били персов. В Тегеране работала полиция, «басидж», а вот в регионах использовали так называемые прокси из соседних стран.

П. С.: Какую роль в этих протестах играет идеологический фактор?

М. М.: Протесты 2022 года, называемые некоторыми аналитиками «женскими протестами», когда протестовали против хиджабов, были, скорее, идеологического характера, за светский Иран. Сейчас это были протесты за другой Иран. Это были протесты и против хиджабов, но в первую очередь против тяжелой экономической ситуации, против обнищания населения, против того, что Иран, как писали иранские оппозиционеры, превратился в государство-изгой в регионе.

П. С.: Пишут, что силен также голос молодежи против лицемерия режима, когда, к примеру, алкоголь под запретом, но у всех дома полный бар.

М. М.: Я был в Иране последний раз двадцать лет назад, привозил делегацию комитета Совета Федерации по международным делам. И меня, конечно, поразило, насколько Тегеран напомнил мне Москву 1981 года, на излете брежневской эпохи. Серые дома, плохие автомобили, обилие политических лозунгов, пропаганды антиимпериалистической на каждом углу, молчаливые люди на улицах, не очень хорошо одетые. Но когда ты приходишь домой, там полный холодильник, полный бар, женщины без хиджабов. Мы приходили в гости к членам меджлиса, парламента, простите, ни одна супруга ни одного из них не носила хиджаба, алкоголь рекой, черная икра, осетрина, все дары Каспия. И конечно же, разговоры на кухне, которые были абсолютно против жесткого режима аятолл. В 1981 году такой была Москва, в 1991-м развалился Советский Союз.

П. С.: Многие как раз именно эту аналогию проводят, но Иран все никак не разваливается. Правда, в этом году я впервые услышал такой уровень фатализма в оценках перспектив иранского режима, если он не перейдет к кардинальным реформам.

М. М.: Эта мысль лежит на поверхности и, как опять же говорят аналитики, общающиеся с иранцами внутри страны, большая часть элиты прекрасно понимает, что нужны реформы. Все прекрасно понимают, что верховный лидер в преклонных годах, что скоро ему на выход и, соответственно, что-то должно меняться. Вопрос в том, какими средствами — эволюционными или революционными. Вот попытка революции в очередной раз захлебнулась.

Теперь давайте смотреть, сделает ли верховный лидер и в первую очередь те, кто вокруг него, вот это самое черное духовенство, какие-то выводы. А последние протесты на самом деле даже в сравнении с протестами 2022 года показали совершенно чудовищные цифры жертв. Причем как с одной стороны, так и с другой. И если власть официально говорит, что где-то погибло 164 полицейских, это значит, что жертв среди протестующих намного больше, ну, наверное, умножьте эту цифру на 10. Таких кровавых протестов в Иране не было со времен 1979 года.

П. С.: Продолжая аналогию с поздним Советским Союзом, насколько велики риски бунта национальных окраин?

М. М.: Я не вижу серьезных рисков, что вспыхнет Иранский Азербайджан или восстанут белуджи, арабы…

П. С.: Они же не считают себя иранцами.

М. М.: Ну почему же? Иранские азербайджанцы достаточно интегрированы сейчас, в отличие от 1930‒1940-х годов, когда Советский Союз пытался разыгрывать азербайджанскую карту. Сейчас такой возможности не видят ни Турция, ни Азербайджан, и в принципе там достаточно спокойно. Если там что-то вспыхнет, то это будет именно внутрииранский политический протест против режима аятолл, а не национальный протест за отделение.

Есть ли опора революции

П. С.: Если мы говорим про успех революцию, то подразумеваем, что внутри элит должна возникнуть фронда.

М. М.: Протесты показали, что нет той самой революционной организации, которая могла бы их возглавить. В свое время Советский Союз, когда ему было нужно, опирался на Партию труда Ирана, на партию ТУДЭ, которую в советские годы язвительно называли партией ТУДЭ-СЮДЭ, потому что она в зависимости от генеральной линии Москвы в отношении к шахскому режиму, к правящей семье Пехлеви колебалась то в одну, то в другую сторону. А сейчас, в общем-то, некому возглавить протестующих.

У Хомейни в 1979 году были федаины, моджахеды, революционные организации, которые сложились внутри Ирана. Хотя, конечно, шахская охранка САВАК жестоко их подавляла.

Сейчас это стихийные выступления, это улица, базар, это сельские регионы, что тоже очень показательно. Это говорит о том, что те, кто кормит себя сам, аграрный сектор, кто живет натуральным хозяйством, кто поставляет товары на базар, они тоже стали жить плохо, им тоже не нравится то, что происходит в стране.

Революция, идущая только снизу на протестах, возможна лишь в том случае, если (и этого, кстати, многие комментаторы ждали), например, армия переходит на сторону восставшего народа. Как в свое время в 1989 году в Румынии армия стала стрелять в Секуритате, в охранку, и режим Чаушеску был свергнут. В свое время в Португалии «революция гвоздик» была армией организована. Если мы посмотрим историю практически каждой арабской страны, там армия, так или иначе выступала как революционная сила. Напомню, когда начиналась гражданская война в Сирии, то против семьи Асадов, пусть немного, но все-таки выступили военные довольно высокого уровня. Представители высшего офицерства сформировали ту самую Сирийскую свободную армию. Здесь ничего подобного не случилось.

Р. У.: Я был в Иране более года назад и могу сказать, что увидел абсолютную безнадежность в словах почти всех собеседников, с которыми удалось пообщаться. При высокой безработице среди молодежи многие из них, с высшим образованием, вынуждены продавать фрукты на базаре или мыть машины. Но хочется вернуться к тем, кто подавлял протесты. При каких обстоятельствах они могут перейти на сторону протестующих?

М. М.: Начнем со слабого звена, с наименее вооруженного. «Басиджи», по сути, народные дружины. В «басиджи» нельзя прийти и записаться. Инициативников на работу не берут, как говорили в свое время в КГБ СССР: к тебе присматриваются, о тебе собирают сведения, потом к тебе подходит человек с неброскими чертами лица и говорит: «Ты нам нравишься, парень, давай-ка в “басиджи”«.

«Басиджи» используют по-разному: от охраны границы до решения вопроса с протестными митингами. Оппозиция в соцсетях договаривается собраться на такой-то площади. За час до намеченного времени вся площадь запружена «басиджами», и там уже не соберешься. Это наименее структурированная, но очень сильно идеологизированная часть силового блока в Иране.

Для того чтобы «басиджи» стали переходить на сторону протестующих, как мне кажется, должны быть затронуты интересы каждого из них, условно говоря, кого-то из его братьев и сестер убили, должно произойти что-то на личном, семейном, бытовом уровне.

КСИР, Корпус стражей Исламской революции, — это элита элит, параллельная армия, спецвойска, это структура, которая имеет свою военную силу, политическое лобби, свою экономику. Это те, кто в последнюю очередь предаст режим.

Армия. Армия в любом государстве — это слепок общества, и вот если и предположить, что кто-то из силовиков может начать переходить на сторону протестующих в случае, если следующая волна протестов будет и окажется не менее, а то и более сильной, чем эта, то это, конечно, армия.

И режим, заметим, армию на улицы не выводил — видимо, прекрасно понимая, что армия в этой модели слабое звено. Но опять же для того, чтобы выступила армия или части армии, режим должен продемонстрировать свою максимальную слабость.

Р. У.: А максимальная слабость — это, в вашем понимании, что?

М. М.: Как это было в Афганистане: правит себе король, потом его свергает родственник, становится как бы уже не монархическим президентом, возникает вакуум власти, сомнение в легитимности, и тут прогрессивная часть армии говорит: нет, давайте народ возьмет власть.

Ведь Каддафи не просто так пришел к власти в Ливии, да? Старый король Идрис уезжает из страны, как бы регентом назначается его родственник, который вызывает сомнения в своей легитимности у элит, появляются молодые бодрые офицеры и говорят: нет-нет-нет, давайте власть народа.

Это может случиться при передаче власти от уходящего верховного лидера. Иранская элита, как мне кажется, поняла, что такая опасность есть. Следить надо за тем, как Иран будет готовиться к транзиту.

Иранская демократия

П. С.: В Иране сложная система власти, с публичными дискуссиями, разноуровневыми выборами, в том числе муниципальными. Почему голос улиц элиты не слышат, а если слышат, то не реагируют? Ведь протесты повторяются едва ли не ежегодно.

М. М.: Мне несколько раз доводилось, бывая в Ливии во времена Каддафи, самому выступать на разного рода заседаниях национальных комитетов, комиссий. Как была устроена Социалистическая Народная Ливийско-Арабская Джамахирия? Само слово «Джамахирия» примечательно. В арабском языке есть такое понятие — множественное число от множественного числа. Вот если, значит, республика — это «джумхурия», государство народа, государство народовластия, то «джамахирия» — это государство каких-то несметных толп, огромных масс.

Ветераны рассказывали, что, когда только это название появилось, кто-то предложил международному отделу ЦК КПСС переводить это название как «социалистическое народное ливийско-арабское массовие». Но слово «массовие» якобы партийным начальникам не понравилось.

Так вот, это был пример прямого народовластия, потому что полковник Каддафи провозгласил, что нет демократии без народных конгрессов и комитетов повсеместно. И чего? Когда в Бенгази вспыхнуло, когда пошли из Бенгази на Триполи, режим и закончился.

Понимаете, наличие квазидемократической структуры не гарантирует стопроцентной прочности режима. Опять же, мой опыт посещения Ирана: меня тогда поразил уровень открытости в парламенте, когда обсуждались проблемы и внутренние, и внешние. Я реально был удивлен. Это действительно было демократическое обсуждение. Меджлис был местом для дискуссий. Ну а если уж говорить о том, когда мы встречались с этими же парламентариями у них дома, ну это вообще какое-то сборище диссидентов.

Не нужно обманываться. Все равно эта система существует в режиме жесткого идеологического контроля, жесткой подотчетности аятоллам, она контролируется КСИРом, спецслужбами, муллами, системой информирования власти, которая есть вокруг мечети, и так далее. За период с 1979 года режим сплел очень плотную и очень эффективную сеть, создал систему сдержек и противовесов, когда открывается краник, спускается пар… Но видите, последние протесты показали, что недостаточно приоткрыть краник, выпустить пар по поводу хиджабов. Оказывается, падающий риал, пустеющие полки, рост налогов бьет больнее, чем активность полиции нравов.

Чем еще, кстати, отличается нынешний Иран от позднего Советского Союза: это страна со свободным выездом. Не нравится — уезжай: чемодан, вокзал, и поехали. Но это же тоже стало очень дорогим удовольствием. Для того чтобы выехать, нужно заплатить налог на выезд. Чем чаще ты ездишь, тем выше налог.

П. С.: На каждый выезд? То есть не на переезд, а именно на выезд из страны?

М. М.: Именно на выезд. И если раньше, когда курс риала был другой, ты мог часто ездить, то сейчас кто-то может, а кто-то уже нет. Я помню времена в начале-середине нулевых, когда богатые иранцы ездили в Европу, прекрасно себя чувствовали, потом возвращались, надевали хиджаб и продолжали играть по правилам. Но сейчас у большой части населения эту возможность отняли. И таких раздражителей становится все больше и больше.

Ранее опубликовано на: https://monocle.ru/monocle/2026/05/pozdniy-sssr-po-iranski/ Печать