Утрата «права вето» на действия противника и эрозия доверия союзников

Политолог, руководитель Центра урегулирования социальных конфликтов, автор телеграмм-канала «Мир как конфликт», эксперт Центра ПРИСП Олег Иванов - о геополитическом поражении США.

В геополитике существует особый вид поражений, которые не фиксируются актами капитуляции или парадами победителей. Это поражения, измеряемые утратой «права вето» на действия противника и необратимой эрозией доверия союзников.

Именно такой сценарий разворачивается в гипотетической, но стратегически выверенной модели войны США с Ираном в середине 2020-х годов. И даже если пушки на какое-то время замолчат, тектонический сдвиг, запущенный этим конфликтом, уже невозможно отменить.

Изначальная логика Вашингтона выглядела железобетонно: короткая победоносная кампания по принуждению Тегерана к миру на американских условиях должна была укрепить архитектуру безопасности Персидского залива и поставить крест на оси «Москва—Пекин—Тегеран». Однако реальность боевых действий, как это часто бывает, внесла коррективы, превратившие операцию в стратегический тупик.

Главный актив США на Ближнем Востоке — это не авианосцы и не базы, а убежденность арабских монархий в том, что американский военный зонтик является непробиваемым. Нынешний конфликт нанес по этому активу удар, сопоставимый с дефолтом. Начав атаку, Соединенные Штаты собственными руками создали ситуацию, в которой нефтяная инфраструктура Саудовской Аравии и ОАЭ оказалась под огнем иранских ракет и беспилотников, а американские системы ПРО/PRO и ВМС продемонстрировали неспособность полностью купировать этот ущерб.

В психологии монархий Залива произошел фундаментальный перелом: если раньше США гарантировали мир, то теперь они гарантируют лишь участие в войне. Для режимов, чья стабильность зависит от бесперебойной продажи углеводородов, такой «полис безопасности» теряет смысл.

Параллели с Суэцким кризисом, которые все чаще проводят аналитики, не являются натяжкой. В 1956 году Лондон и Париж одержали военную победу в зоне Канала, но потерпели унизительное политическое и финансовое поражение, осознав, что больше не являются империями. Сегодня США рискуют повторить этот путь, но в еще более тяжелой форме.

Принципиальное отличие: Франция и Британия тогда хотя бы выполнили военные задачи. В рассматриваемом сценарии американо-иранского противостояния Пентагон не смог добиться безоговорочной капитуляции Тегерана на поле боя. Иранская государственность устояла, военная инфраструктура сохранила потенциал для ответа. Более того, Тегеран, не будучи великой морской державой в классическом понимании, де-факто установил контроль над Ормузским проливом. Контроль не в виде флагов и блокпостов, а в виде страха, поселившегося в головах трейдеров и страховщиков Lloyd's.

План Тегерана из десяти пунктов, включающий сохранение режима контроля над проливом, снятие санкций, вывод баз США и легитимизацию ядерной программы, на первый взгляд кажется ультиматумом проигравшего. Но в сложившейся конфигурации это программа максимум победителя, получившего позиционное преимущество.

Даже если соглашение подписано не будет и ситуация зависнет в состоянии «ни войны, ни мира», Иран останется в выигрыше. Потому что в современной глобальной экономике восприятие риска равноценно физическому контролю. Пока рынок верит, что иранские ракеты могут в любой момент перекрыть артерию, по которой течет пятая часть мировой нефти, Иран фактически участвует в регулировании мировой торговли. Это приз, о котором в Тегеране не могли и мечтать до начала боевых действий.

Наиболее чувствительные последствия развернутся в валютно-финансовой сфере. Архитектура нефтедоллара десятилетиями держалась на трех китах: военной мощи США, саудовской привязке к доллару и отсутствии альтернатив. Война, показавшая неспособность США защитить аравийскую нефть от иранской угрозы, выбивает первую и самую важную опору.

В Эр-Рияде и Абу-Даби уже просчитывают новое уравнение безопасности. Логика выживания подсказывает необходимость хеджирования рисков через сближение с теми, кто имеет влияние на Иран, а именно с Китаем. Пекин, активно продвигающий курс на дедолларизацию, получает идеальный аргумент: «Мы гарантируем стабильность поставок и энергопереход, но расчеты должны вестись в юанях».

Замена «нефтедоллара» на «нефтеюань» в расчетах за аравийскую нефть перестает быть маргинальной теорией заговора и становится прагматичной финансовой стратегией выживания для монархий.

Мировая система инерционна. Процесс заката американской гегемонии не произойдет за одну ночь. Однако вектор запущен. Если описанный сценарий реализуется хотя бы на 70%, американское влияние на Ближнем Востоке подвергнется самой серьезной ревизии со времен Исламской революции 1979 года.

Именно поэтому с уверенностью говорить о завершении войны преждевременно. Соединенные Штаты, осознавая масштаб ставок, могут взять тактическую паузу для перегруппировки и накопления ресурсов с целью повторной попытки сломать иранский режим уже тотальным ударом. Сценарий «второго раунда» становится все более вероятным. Ведь цена признания ничьей для Вашингтона равна подписанию акта о добровольном отказе от статуса единственной сверхдержавы.

Как показывает опыт Суэца, империи рушатся не тогда, когда проигрывают битву. Они рушатся, когда оказываются не в состоянии навязать противнику свою повестку после боя. Война в Персидском заливе, даже не завершившись формально, уже изменила правила игры. И в новой партии у Ирана, России и Китая на руках карты, которых у них не было еще вчера.